НОВАЯ ФУНДАМЕНТАЛЬНАЯ НАУКА ОРГАНИЗМИКА

---

Фольклор

Разделы Организмики

Анималистические представления в фольклоре
Образ волка в русских и иноземных сказках

Гончаров К.Ю., действительный член Союза художников России, Всероссийского Геральдического общества, январь 2009 г.

Подписка на журнал «Organizmica» в каталогах:
«Роспечать» - 82846; «Пресса России» - 39245

«Сказка ложь, да в ней намёк!
Добрым молодцам урок».
А.С. Пушкин.
«Сказка о золотом петушке»

Какие бывают сказки
Волк страшный и не очень
Анимизм и тотемизм
Сравнение образов. Психология в сказке

Что представляет собой сказка? Какие бывают сказки, о чём мы можем узнать, обратившись к поистине неисчерпаемому источнику народной Традиции? То, что сказка является неотъемлемой частью культуры любого народа, никто не станет отрицать. Сказка – богатейший по своему содержанию свод информации, где причудливо переплетаются реальные и вымышленные события, персонажи, есть своя необычная поэтика, красота языка и непременно находится мораль, скрыто или явно звучащая в сказке.

Какие бывают сказки

Обо всём этом писал в своё время Владимир Яковлевич Пропп (1895 – 1970) в своих трудах: «Изучение сказки – не столько частная дисциплина, сколько самостоятельная наука энциклопедического характера. Она немыслима без истории народов мира, этнографии, истории религии, истории форм мышления и поэтических форм, языкознания, исторической поэтики. Обычно сказка исследуется в пределах национальных и языковых границ. …Однако, строго говоря, такое изучение ещё не раскрывает нам всех проблем, связанных с жизнью сказки. Сказку надо изучать сравнительным методом на материале всего земного шара. Сказка распространена по всему миру. Нет такого народа, который не знал бы её…» [8].

В свою очередь, В.Я. Пропп не только указывал на различие сказки и смежных жанров, таких, как – миф, быль (быличка, бывальщина), легенда, сказание и предание, народная книга, сказы, – но и продолжил систематизацию и классификацию самих сказок. Это было сделано для того, чтобы ориентироваться в жанрах необъятного русского изустного творчества. Ранее серьёзную попытку систематизировать сказки предпринял А.Н. Афанасьев, систему которого Пропп считал одной из лучших: «Афанасьев был первым из наших учёных, кто столкнулся с настоятельной необходимостью упорядочения огромного сказочного материала. Первое издание его сказок 1855 – 1864 годов… имело довольно хаотический вид. Материал публиковался в форме выпусков по мере того, как он поступал в распоряжение издателя. Не только однородные сказки, но даже варианты одного и того же сюжета разбросаны по разным выпускам этого издания. Но, когда издание было закончено, Афанасьев увидел необходимость какого-то упорядочения, и во втором издании (1873), до выхода которого он не дожил (скончался в 1871 году), сказки уже расположены систематически. Афанасьев не разделял свой сборник на части и не озаглавливал разделов» [8]. Пропп отмечал, что если сделать это за Афанасьева, то получится следующая классификация сказок:

а) сказки о животных,
б) волшебные, мифологические, фантастические,
в) былинные,
г) исторические сказания,
д) новеллистические или бытовые,
е) былички,
ж) народные анекдоты,
з) докучные,
и) прибаутки.

В.Я. Пропп выделил четыре крупных, основных разряда сказок – о животных, волшебные, новеллистические (включая анекдоты), кумулятивные (или цепевидные, типа «Колобок»). Но мы остановимся на сказках о животных.

Следуя рекомендациям В.Я. Проппа о сравнительном методе изучения сказок, попробуем подробнее раскрыть эту тему, но применительно к одному выбранному персонажу. В частности, моё внимание привлёк такой известный персонаж сказок (не только о животных, но и волшебных), как волк. Вероятно, сказалась память детства, когда мне рассказывали или сам читал сказки, где одним из героев являлся волк. Думаю, что многие взрослые тоже хорошо помнят просмотренные много раз мультфильмы и фильмы с участием волка. А сказки «Красная Шапочка» и «Волк и семеро козлят», переведённые на русский язык, до сих пор читают детям. Однако здесь я не стану рассматривать сказки о волке в строго хронологическом порядке их возникновения или с привязкой к какому-то конкретному типу (разряду) сказок – всё это блестяще описали в своих работах такие титаны, как А.Н. Афанасьев, В.Я. Пропп и другие исследователи. В данном материале образ вышеназванного персонажа будет подробно рассмотрен с других точек зрения, включая мифологический, психологический и иные аспекты.

Волк страшный и не очень

При работе над этой темой, при сравнительном анализе русских, европейских и восточных сказок разных времён у меня сложилось устойчивое ощущение существенного различия характеристик волка как персонажа. Если точнее, то отчётливо прослеживается следующее: у сытого, в целом благополучного западного обывателя присутствует, как оказалось, ещё со времён раннего Средневековья и по сей день некий иррациональный страх именно перед ОБРАЗОМ волка – в отличие от рационального страха путника или охотника, окружённого в лесу стаей голодных волков. Рациональный страх не имеет никакого отношения, например, к вере в оборотней-вервольфов и к другим сверхъестественным явлениям, к мистицизму, а имеет лишь одно-единственное понимание в бытовом плане – «Сожрут или не сожрут?».

Зато иррациональный, суеверный страх трансформируется, на уровне подсознательного, в скотский, животный ужас. Вплоть до «поросячьего визга». Вероятно, сказка о волке и трёх поросятах-обывателях имеет под собой именно эту психологическую основу, т.е. беспечность, переходящую в страх перед грядущей (или неожиданно возникшей) опасностью и довольно неумелые попытки уберечься от этой опасности. Иначе как объяснить, что только один из трёх поросят сообразил, наконец, какое укрывище нужно соорудить, чтобы надёжно спрятаться там от волка?

Русский же сказочный фольклор, и некоторых других народов, например японцев – довольно серьёзным образом отличается от фольклора жителей Западной Европы (могу добавить – и далее, вплоть до Великобритании и Скандинавии). В частности, любая русская сказка, где одним из главных героев является волк, свободна от таких искусственных поведенческих стереотипов, которые отчётливо прослеживаются в западноевропейской сказке. Далее мы подробнее остановимся на конкретных примерах для сравнения. Поэтому, прежде всего, уточним следующие ключевые моменты, а именно: во-первых, русский сказочный эпос не заимствован из западного. Подробнее с доказательствами этого можно ознакомиться в итоговой работе В.Я. Проппа «Русская сказка» [8]. К сожалению, немало встречается ложных утверждений в обывательской среде о том, будто в России многое, если не всё заимствовано у «цивилизованного» запада. Во-вторых, Пропп совершенно справедливо утверждал, что «Русская сказка о животных отличается не только самобытностью репертуара, но и особым характером. …Своеобразие русской сказки подчёркивает В. Бобров, который перечисляет основные особенности русской сказки сравнительно с западной. Так, западная сказка о животных в большей степени антропоморфизирована… очеловечена, отражает быт средневековья с его замками, турнирами и т.д. Наши же звери живут в берлогах и не в такой степени отражают быт человека, как западные. Поэтому они производят впечатление большей свежести и непосредственности. Можно только возразить Боброву, что он сопоставляет на равных началах… народную русскую сказку с романами о лисе… Эти романы – средневековая переработка сказок, но не сказки. Тем не менее, ряд наблюдений Боброва верен, как верна и общая мысль о самобытности русского звериного эпоса. Из других наблюдений отметим, что западные сказки о животных приписывают своим героям исключительно враждебные или коварные поступки. Звери… находятся в состоянии взаимной вражды. У нас вражда в некоторых случаях замечается только между хищными и домашними животными. …Нашим же зверям свойственны такие добродетели, как сострадание, бескорыстная дружба» [8].

В русских сказочных сюжетах, на мой взгляд, присутствует скорее восхищение, почтение или уважение, вызываемое образом волка, пусть даже в несколько завуалированном виде – бурый волк упомянут как помощник («У Лукоморья» А.С. Пушкина; из поэмы «Руслан и Людмила»), серый волк – опять же помощник или, скорее, друг («Сказка об Иван-царевиче, Жар-птице и сером волке»). Или, в самом крайнем случае в русской сказке мы можем почувствовать симпатию и сочувствие, выражаемое по отношению к волку, даже если он «остался в дураках» («Сказка о Лисичке-сестричке и Волке»). То, как обманывает Лиса Волка, на самом деле говорит лишь в пользу последнего – да, он слишком наивен и простодушен (хотя в природе это не так), потому что верит Лисе-плутовке на слово. Ни дать, ни взять – наш простой, деревенский мужичок: поверил, а его опять обманули, обсчитали, обвесили, ещё и на шею уселись – «битый небитого везёт». Наверное, неспроста в русских сказках отображён пресловутый «лисий» тип поведения, который напоминает психотип захребетника-паразита. А история России полна таких примеров захребетничества в самые разные эпохи. Кстати, то, что В.Я. Пропп со ссылкой на Афанасьева, обозначает лису как главного героя сказки, вовсе не означает, что термин «герой» уместен и может быть понятен читателю в своём истинном смысле [8]. Разве любую сказку нужно понимать буквально? Буквальное понимание текста сказки может привести лишь к поверхностному восприятию самой сказки, без осмысления той информации, о чём А.С. Пушкин написал в своё время – «Сказка ложь, да в ней намёк!». Мне приходилось ранее сталкиваться в дискуссиях на тему фольклора с поверхностным, бездушным и безразличным восприятием сказки. Вплоть до того, что люди, которым попросту лень думать, называли ВСЕ сказки не более чем «всего лишь досужим вымыслом». В.Я. Пропп указывал следующее: «Сила художественного реализма настолько велика, что мы не замечаем, что, несмотря на тонко подмеченные свойства животных, животные в сказке часто поступают вовсе не как животные и их действия не согласуются с их природой. Сказки о животных должны быть признаны, по существу, фантастическими. …Иными словами, наряду с чертами и поведением, действительно свойственными животным, в сказках наблюдается и полное несоответствие действительности, и это последнее свойство в сказках о животных преобладает. Это приводит нас к предположению, что сказки о животных возникли не из непосредственных наблюдений над жизнью и характером животных, а каким-то иным путём. …В животном эпосе находит широкое отражение человеческая жизнь, с её страстями, алчностью, жадностью, коварством, глупостью и хитростью и в то же время с дружбой, верностью, благодарностью, т.е. широкая гамма человеческих чувств и характеров, равно как и реалистическое изображение человеческого, в частности, крестьянского быта» [8]. Пропп отмечал также, что сказки обладают определённой нравоучительностью. Безусловно, всё это так. Чтобы разобраться, каким таким путём возникли сказки о животных, и на что не всегда исследователи сказок обращают внимание (не говоря о людях вообще равнодушных к сказке, как части своей традиционной национальной культуры), мы заглянем в другие источники.

Для начала мысленно перенесёмся в Западную Европу, чтобы понять, когда и как в сознание западного обывателя был вколочен «сказочный» образ волка исключительно как кровожадного монстра? Ответ есть на этот вопрос, и даже не один – и ответы найти оказалось не сложно, всё в тех же западных источниках. Причём, базовая основа была создана далеко нешуточная. Приведу лишь один, но исчерпывающий ответ: достаточно открыть небезызвестный «труд» христианских монахов-инквизиторов Генриха Инститориса и Якова Шпренгера «Молот ведьм». Данный опус являлся ничем иным, как руководством к действию – «Молотом», которым можно беспрепятственно и жестоко дробить ведьм» [11]. Другими словами, это сборник специальных вопросов и пояснений, которые мог использовать любой инквизитор во время «ведьмовских процессов». Учитывая, что в те времена («Молот» был сочинён в XV веке) в качестве «ведьмы» или «колдуна» инквизиция могла подозревать не только любого простолюдина, но и представителя знати – становится очевидным нагнетание массового психоза, или, по-другому, искусственное введение общества в состояние глубокого и постоянного невроза, граничащего с безумием. То, что во времена Шпренгера и Инститориса было в порядке вещей, человек наших дней может расценивать или как религиозное мракобесие, или как губительные последствия длительного и обильного злоупотребления спиртными напитками. В любом случае, сочинения, подобные «Молоту», никоим образом не могут характеризовать деяния представителей церкви с положительной стороны.

Ознакомимся с «Вопросом десятым» из упомянутого «пособия по охоте на ведьм». Заголовок потрясает своим красноречием и, в то же время, манипулятивностью: «Что надо думать о волках, которые крадут и пожирают как взрослых людей, так и мальчиков? Происходит ли это тоже через посредство ведьм и наваждение?». Обратите внимание, как построена формулировка: «Что НАДО думать о волках…». Это первый любопытный момент. А второй – это то, что волки, оказывается, крадут и пожирают только взрослых людей и мальчиков. Маленьких девочек, видимо, волки не трогают – не то боятся, не то брезгуют. Странно. Возможно, позднее идея знаменитой сказки о «Красной Шапочке» пришла к Шарлю Перро тоже не просто так. Но об этом ниже. Итак, что же настоятельно рекомендовали думать о волках инквизиторы:

«Здесь мы разберём вопрос о волках, которые время от времени с большой хитростью и ловкостью крадут из домов взрослых и детей и их пожирают. Это происходит как естественным образом, так и с помощью наваждения через посредство ведьм. О первом роде случаев говорит Альберт Великий («О животных») и приводит несколько причин: 1) голод волков, заставляющих их приближаться к людским поселениям и там искать добычи; 2) их необузданность и свирепость, главным образом, в холодных странах; 3) необходимость прокормить подрастающих волчат и т. д.

Но подобное происходит также через обман чувств с помощью демонов, если бог хочет наказать народ за грехи. В кни¬ге Левит, XVI, говорится: «Если вы (т.е. народные массы) не исполняете моих заповедей, то я нашлю на вас полевых зверей, которые будут пожирать вас и ваши стада».

Каким же образом это происходит? Настоящие ли это волки или демоны, принявшие на себе личину волков? Говорят, что это настоящие волки, одержимые демонами или побуждаемые к своим поступкам демонами же, что это происходит также и без посредства ведьм, как, например, при растерзании 42 мальчиков двумя медведями за их насмешки над пророком Елисеем. Так же обстояло дело при растерзании одного про¬рока львом за непослушание божьему велению (1 кн. Царств, 13). Вспомним также историю одного венского епископа, назначив¬шего перед Вознесением Господним день покаяния ради того, что волки врывались в город и разрывали на улицах людей.

Подобные нападения волков также считаются бесовским наваждением. Так, Вильгельм (в указанном месте) рассказывает об одном человеке, который время от времени утверждал, что он оборачивается волком, и поэтому скрывался на это время в берлогах. Когда он там спокойно сидел, ему казалось, что он превращается в волка, который рыскал по окрестностям и разрывал детей. Его утверждение было ошибочным. Он не был оборотнем. Причина лежала в дьяволе, который вселился в волка. Этот человек так и остался помешанным. Однажды его нашли мертвым в лесу. При этих явлениях веселится демон, потому что ему удаётся вновь освежить заблуждения язычников, верящих в преобразование мужчин и старых женщин в зверей.

Ввиду того, что подобные волки, нападающие на людей и терзающие их, остаются безнаказанными, не попадают в западни и не подвергаются ранениям, можно с уверенностью сказать, что их нападения происходят с божьего попущения при участии демонов. Так, Викентий (Зерцало истории VI, 40) рассказывает: «Еще до воплощения Христа и до пунической войны, в Галлии один волк украл меч из ножен во время вигилий» [11].

Конечно, всякое в жизни бывает. Может, у кого-то волки и воруют из ножен мечи, и обман чувств тоже каждый день у кого-то происходит – но ведь приведённый текст вовсе не сказка и не шутка! Обратите внимание, что в самом начале этой «главы» звучит вполне правдивая информация, когда монахи цитируют Альберта Великого – его характеристика волков как представителей животного, реального (а не сказочного) мира. А дальше… дальше мы можем убедиться в буйной фантазии инквизиторов. Однако настоящее омерзение вызывают вовсе не те «чудовища», за которых пытались выдать волков, а двуногие чудовища Шпренгер и Инститорис и им подобные, чьими стараниями были сожжены живьём, замучены до смерти пытками, четвертованы, колесованы, разорваны лошадьми, избиты камнями, повешены и утоплены сотни тысяч ни в чём не повинных людей. Так, по статистическим данным, собранным в труде исследователя Лорьенте, оказывается, что подвергшихся преследованию только со стороны испанской инквизиции с 1481 до 1809 г. было 341 021 человек. Они были «виновны» с точки зрения церкви и светской власти в «ереси», «колдовстве и ведовстве». Хотя казнили под соусом «охоты на ведьм» и восставших против тирании королей. Инквизиторские преследования и казни, как со стороны церкви, так и со стороны светских властей, в Европе продолжались с конца XVI до конца XVIII в. – вплоть до 1793 года, когда в Познани отменили процессы против ведьм (что странным образом совпало с казнью Людовика XVI в этот же год во Франции – кстати, не имел ли он привычки охотиться на волков?). Другими словами, формально институт инквизиции перестал существовать. Однако частично инквизиция в Европе продержалась до середины XIX века! Особенно гибельным было влияние инквизиции на умственное (!) развитие Европы в XVI в., когда ей, вместе с иезуитским орденом удалось овладеть цензурой книг.

Ещё одно свидетельство: «Двести лет тому назад издатель «пособия» испанского инквизитора Николаса Эймерика (вторая половина XIV в.), раскрывавшего методы «священного» трибунала, писал: «Возможно, найдутся честные люди и чувствительные души, которые будут обвинять нас в том, что мы обнародовали ужасные картины, написанные ранее. Они спросят, какую пользу или какое удовольствие можно получить оттого, что ознакомишься со столь отвратительными вещами. Чтобы отвести их упреки, нам будет достаточно отметить: именно потому, что эти картины являются отвратительными, нам необходимо выставить их напоказ, дабы они вызвали ужас» [4].

Как мы можем понять, почти четыре столетия кровавой резни на почве суеверий, фанатизма и невежества не могли не найти своё отражение в сказках, легендах, преданиях и т.п. Пропп, упоминая о средневековых замках и турнирах (романтика!), почему-то оставил «за кадром» истинные причины возникновения негативных характеристик персонажей в западных сказках. А ведь именно поэтому тема «чудовищного волка-оборотня» эксплуатируется по сегодняшний день, что в кинематографе (фильмы ужасов), что в книгах современных западных писателей – вон куда цепочка следов тянется. Мной была полностью просмотрена целая «киноэпопея», состоящая из десяти фильмов под названием «Вой» (The Howling), снятых в разные годы в США, Великобритании и Австралии. Содержание всё то же: тема ликантропии (веры в оборотней) – трансформации человека в волка с последующими ужасами и пожиранием наивных обывателей. Хотя в двух фильмах из этой серии сценаристами и режиссёрами были предприняты попытки донести до зрителя мысль о том, что и превращённый человек-волк тоже является частью этого мира, что он имеет такое же право на существование под солнцем, как и остальные живые существа. Что его возможность превращаться, менять облик – это одновременно и проклятие, и необыкновенный, уникальный дар (как показано в фильме «Волк» с Дж. Николсоном в главной роли).

Да что кинематограф – это достижение столетия, когда вовсю процветала наука. Хотя, вот парадокс – параллельно с полётами человека в Космос по-прежнему существуют и никуда не исчезли отголоски различных древних верований. Во всяком случае, только на одном примере «Молота ведьм» можно убедиться, каким «иным путём» возникали сказки о животных в определённых случаях. К счастью, подобное не относится к русским сказкам. Можно было бы утверждать, пусть кому-то и покажется это наивным – русские, и вообще славянские сказки о животных представляют собой образец истинного гуманизма по сравнению с западноевропейскими. Но не только славянские сказки, как уже упоминалось, но и восточные сказки также содержат в себе и нравоучительность, и гуманизм по отношению к животным или во взаимоотношениях между человеком и животным. Ниже мы ещё рассмотрим конкретные примеры, не забывая также о других возможных вариантах появления сказок о животных.

Анимизм и тотемизм

Итак, какие ещё могли быть пути возникновения сказок о животных? Что ещё могло повлиять на этот творческий процесс? Корни такого явления находятся глубже, и взаимосвязь по цепочке прослеживается следующая. Я сознательно сокращаю тяжеловесные расшифровки некоторых терминов, поскольку часть утверждений вызывает сомнения и вопросы:

«Анимализм (от лат. animal – животное), подход к изучению человека и общества, ищущий объяснений в биологическом происхождении человека и в его связи с миром животных (по В. Зомбарту);

Зоолатрия (от греч. zoon – животное, живое существо и latréia – служение, культ), совокупность обрядов и верований, связанных с религиозным почитанием животных. Корни зоолатрии восходят к глубокой древности, когда первобытные охотники совершали магические обряды, надеясь с их помощью добиться успеха промысла (об этом свидетельствуют рисунки в палеолитических пещерах) и защитить свою жизнь от хищников» [3]. Здесь следует уточнить: рисунки в палеолитических пещерах вовсе не обязательно могли свидетельствовать только о «магических обрядах». Наскальные рисунки – тот же прототип письменности, только в картинках. Что, разве так трудно понять простые вещи? Каким образом мог древний человек составить и отобразить «летопись» своей повседневной жизни? Правильно, рисунками. Маленькие дети, которые не умеют ещё писать, тоже часто пытаются передать свои эмоции и впечатления посредством рисунка.

«Зоолатрия, вероятно, могла возникнуть как следствие бессилия первобытного человека в борьбе с природой. Истоки зоолатрии в значительной мере связаны с тотемизмом. Известны многочисленные исторические и этнографические примеры зоолатрии – суеверное почитание разных животных в разных частях света» [3]. Да, почитание животных было и есть по сей день. Но при чём тут «бессилие первобытного человека в борьбе с природой»? Разве это с природой нужно обязательно бороться? Или «бессильный» первобытный человек всё же являлся ЧАСТЬЮ природы как единой (когда-то) экосистемы, где сам человек если и боролся, то лишь за своё более сытое и относительно безопасное существование? Увы, со временем, именно человек умудрился изгадить экосистему весьма основательно. Вплоть до того, что многие виды животных попросту исчезли с лица Земли. При этом особым цинизмом явилось позднейшее изобретение, так называемой, «Красной книги», куда стали заносить редкие виды флоры и фауны. Это называется – спохватились, когда поздно стало. Правда, на реальное сохранение этих редких видов все эти красные, зелёные, фиолетовые и прочие книжки никак не повлияли.

«Тотемизм (на языке североамериканских индейцев оджибве от-отем, буквально – его род), комплекс верований, мифов, обрядов и обычаев родоплеменного общества, связанных с представлением о сверхъестественном родстве между определёнными группами людей и так называемыми тотемами – видами животных и растений (реже – явлениями природы и неодушевлёнными предметами). Основной вид тотемизма – клановый, или родовой (индивидуальный или половой – реже). Тотем (чаще всего вид животных) – предмет религиозного почитания группы, носящей его имя, обычно родовой общины, членам которой запрещается охотиться на тотема, убивать его и употреблять в пищу… Тотемная группа считает себя связанной с тотемом общим происхождением от мифических предков – полулюдей-полуживотных или полурастений – и видит в нём покровителя и подателя жизненных благ. Отсюда магические обряды размножения тотема – ритуальное поедание его мяса (в обычных условиях запрещенного), рассказывание мифов, пляски маскированных танцоров, подражающих тотему» [3]. Интересно, убитого волка тоже поедали в качестве «ритуального мяса»? Обратимся к широко известному труду Дж. Фрэзера «Золотая ветвь», где животным с точки зрения религии вообще, и тотемизма в частности, он уделил большое внимание.

Удивительно, но тема жертвоприношений или ритуального поедания у разных древних народов касается практически любых животных, птиц, пресмыкающихся и насекомых, но только не волков (разумеется, с учётом региона постоянного проживания того или иного народа). Фрэзер упоминает всего лишь два момента, связанных с волками: в первом случае речь идёт о герое скандинавского предания Ингиальде, сыне короля Аунунда, который в юности отличался робостью, но, съев волчье сердце, Ингиальд стал отменным храбрецом [10]. Впрочем, отношение скандинавов к волкам достаточно характерно отображено в их мифологии, ознакомиться с которой может каждый желающий – эта литература была всегда широко доступна (в отличие, скажем, от качественной литературы по истории и мифологии славян). Упомяну только чудовищного гигантского волка Фенрира, которого боги посадили на цепь с третьей попытки, чтобы он не сожрал весь мир. По легенде, Фенрир в битве перед концом света пожрёт самого Одина, но будет убит Видаром, который разорвёт ему пасть и тем самым отомстит за отца. Впрочем, и у Одина были в услужении ещё два волка с характерными именами – Гери («жадный, прожорливый») и Фреки («яростный») [6], [2]. Что в одном, что в другом случае со скандинавскими волками имеет место быть только одно понятие, даже в их именах – жрать, жрать и только жрать. Видимо, потому, что думать попросту некогда, да и нечем. Ну а после наполнения желудка, вероятно, всегда следовало то, что рифмуется со словом «жрать».

Вернёмся к Фрэзеру. В отличие от скандинавов, у индейцев-чероки, оказывается, был более эстетичный подход: речь идёт об умилостивлении охотниками диких животных, чтобы сородичи (или духи) этих животных не мстили охотникам. В частности, индеец-чероки «не осмелится убить волка, если есть возможность этого избежать; у него нет сомнения в том, что сородичи убитого зверя отомстят за него. Он считает также, что в будущем оружие, которым был убит волк, потеряет силу, если его не очистит и не заговорит какой-нибудь знахарь. Впрочем, лица, которым известны надлежащие искупительные обряды за это преступление, могут убивать волков безнаказанно; таких лиц иногда нанимают чероки, чьи стада или рыбацкие снасти страдают от набегов волков» [10].

Фрэзер неоднократно обращал внимание на то, что «…первобытный человек не проводит чёткой разграничительной линии между собой и некоторыми видами животных. Многие животные представляются ему ни в чём не уступающими и даже превосходящими его не только в том, что касается грубой физической силы, но также и в отношении умственных способностей. Так что если он по доброй воле или по необходимости решает лишить их жизни, то уже из соображений собственной безопасности он чувствует себя обязанным придать своему поступку видимость полнейшей почтительности не только в глазах живой особи, но и в глазах отошедшего духа и всех других животных данного вида. Иначе этот вид сочтёт себя оскорблённым обидой, подобно тому, как племя считает делом своей чести отомстить за ущерб и обиду, нанесённую кому-нибудь из его членов» [10].

Не совсем, правда, понятно, как первобытный человек и по чьей «доброй воле» решал лишить животных жизни – не то само животное должно было выдать человеку индульгенцию, не то человек обязался уговорить животное на добровольное умерщвление. Возможно, это либо некорректность перевода с английского, либо Фрэзер в своё время окончательно дописался… но главное не это. Интересно само вышесказанное. И вот почему: отсутствие разграничительной линии между человеком и животным наводит на мысль, что как раз это могло оставить свой след… в будущем (!), когда постепенно зарождались и формировались мифология и фольклор, где тесным образом переплетается мир людей и животных. И последние, в свою очередь, наделялись человеческими чертами и особенностями характера! Снова продолжение цепочки!

О точно таком же, единосущем человека и животного упоминает В.Я. Пропп, описывая перевоплощения в сказках (Глава VI. Переправа. 3. Зашивание в шкуру животного):

«В сказке весьма распространена следующая форма переправы: герой не превращается в животное, а зашивает себя в его шкуру или влезает в его падаль. Птица его подхватывает и уносит. Вариации этого мотива очень разнообразны. …Старое, наиболее древнее животное, служащее для переправы – птица – еще не забыта. Она фигурирует в роли переносчика. Но вместе с тем здесь уже отражены лошадь, корова и бык.

Это предположение подтверждается материалами. Наложение кожи встречается в обрядах посвящения, символизируя единосущие с животными. Посвящаемые плясали, одетые шкурой волков, медведей, буйволов, подражая их движениям и представляя из себя тотемное животное (Webster 183)» [7].

Сравнение образов. Психология в сказке

Остаётся не вполне ясным, почему всё же характеристики таких животных, как волк и лиса в русской сказке оказались вывернутыми буквально наизнанку: волк, умнейший зверь, каковым он является в природе, вдруг превращается в «дурня» (Афанасьев) [1], а лисица, наоборот, становится умной, хитрой и коварной? Снова воспользуемся методом сравнения.

В том, что касается характеристик волка в народных преданиях и сказках, А.Н. Афанасьев делает основной упор в описаниях на его «хищный и разбойничий нрав». Мол, по народным понятиям, облака на небе представляли собой «…благодатные небесные стада, дарующие земле плодородие. Как обыкновенный, домашний скот имеет страшного врага в поедучем волке, так и небесные стада, выводимые богиней Утренней Зорёю и весенним Перуном, должны были иметь своих мифических волков, представителей тёмной ночи и губительного влияния зимы» [2]. То, что волки в природе являются представителями тёмной ночи, и в зимнее время, с голоду, действительно способны нападать на домашний скот и прочую живность, вплоть до человека – подмечено народом более-менее верно. Однако и зима на самом деле бывает не всегда губительна, т.к. земля отдыхает под снежным покровом до весны, до земледельческих работ в новом году. И волки на самом деле нападают на домашний скот или людей лишь от крайней необходимости, а не по прихоти или с жиру. Что же касается мрачных сказок о волках, то лишь народная фантазия могла наделить волка негативными качествами вплоть до совершенно мифических особенностей («волк, пожирающий солнце»). Даже в народных загадках слово «волк» принимается за метафору ночного мрака, темноты, страха. Это неудивительно. Представьте себе картину: зима, ночь, метель, внутри избы полумрак, еле освещаемый огоньком лучины, отчего по тёмным углам мерещится всякое. И старый дед или баба рассказывают ребятне что-нибудь эдакое. И вой голодной волчьей стаи снаружи… Ну и каковы ощущения? Отсюда и сказки о волках-оборотнях. Сказки, которые на Руси были не менее популярны, чем в Европе. Хотя в таком извращённом виде («исчадие ада», «апокалиптическое чудовище», монстр), как в любой европейской или скандинавской сказке, в нашей образ волка-оборотня не встречается.

И всё же, если рассматривать сказки не поверхностно, следуя хоть немного своим внутренним, истинным природным ощущениям, и не опираясь только лишь на книжные источники (точнее, подойти к ним критически, а не бездумно), выясняется одна любопытная, но малоприятная закономерность – стадо всегда было и остаётся стадом, которое пасут, а иной раз и режут волки (волчьи пастыри). В прямом и переносном смысле. Именно поэтому некие «пастушеские племена» (термин Афанасьева), всегда психологически (в первую очередь) боятся волков – если уже и в сказках отложился этот комплекс «народной» неполноценности. К счастью, не везде. И не у всех. Иначе не было бы потом ни «Слова о полку Игореве», где та же тема волка-оборотня представлена совершенно по иному; не было бы ни Ивана-царевича и его серого волка, ни других, лучших примеров русской словесности.

Пожалуй, есть только два действительно уникальных упоминания у Афанасьева о волках и оборотничестве. Первое, со ссылкой на Геродота: «В стране, лежащей на северо-запад от истоков Днестра, жил народ невры. За сто лет до похода Дария против скифов они вынуждены были змеями, частию расплодившимися в их краю, частию пришедшими из северных пустынь, оставить свои прежние жилища и искать приюта у соседнего и родственного племени – будинов. «Нравы их, замечает Геродот, несколько похожи на скифские; людей этих почитают чародеями, и точно, жившие в Скифии рассказывают, что каждый из невров раз в году оборачивается на несколько дней в волка и потом снова принимает свой обыкновенный образ».

И второе: «Утративши настоящее значение мифа о волках-тучах, гонимых змеями-молниями, фантазия сочетала его с преданиями о передвижении кочевых племен; к такому подновлению старинного сказания она, очевидно, была увлекаема теми народными прозвищами, которые давали повод смешивать басню с историей: по исследованиям Шафарика, могущественный славянский народ Лютичи или Волчки (Вълцы, Вълчки, Вильцы) обитал именно в той самой стране, где находились жилища невров и которая потому называлась Вилкомир (волчий мир) [2].

В приведённых двух упоминаниях о способностях невров – лютичей «оборачиваться в волков» и обратно в людей отчётливо прослеживается жреческий уровень, которым обладали если не все, то хотя бы часть невров. Выражаясь простым языком, вероятно, они владели какими-то тайными знаниями. А это уже не просто мифология и не сказки, а ближе к реальности, пусть и древней.

Нечто подобное можно наблюдать и у японцев – у них также причудливо переплетается реальность и миф. Хотя вряд ли речь идёт об истинных чародейских способностях. Например, в мифологии и сказках Японии также присутствуют образы волка и лисы. Это божества, каждое из которых наделено специфическими чертами:

«Божество в образе лисицы, верят японцы, имеет тело и разум человека. В Японии построены специальные храмы, в которых собираются люди, якобы обладающие лисьей натурой. Под ритмичные звуки барабанов и завывания священников прихожане с «лисьей натурой» впадают в состояние транса. Они полагают, что это дух лисицы вселяет в них свои силы. Поэтому люди с «лисьей натурой» считают себя в некотором роде колдунами и провидцами, предсказывающими будущее. …Издавна в Японии поклонялись и волку. До недавнего времени волка считали духом гор Оками. Люди просили Оками защитить посевы и самих тружеников от различных напастей. Так, рыбаки до сих пор просят его о ниспослании благоприятного ветра. В ряде провинций люди до недавнего времени считали волка главным среди животных. К нему обращались во время стихийных бедствий и даже просили излечить от болезней; многие и сейчас поклоняются волку и молятся ему в храмах» [9].

Одна из японских сказок эпохи позднего феодализма также характеризует волка с положительной стороны – сказка «Волосок из волчьей брови». Сказка очень короткая, но содержит определённый философский подтекст:

«В старину один человек дошёл до крайней бедности. Не было у него за душой ничего. «Чем дальше так жить, пусть лучше меня волки сожрут», – подумал он и отправился в горы. Настала ночь, появился матёрый волк, увидел человека, но не тронул его.

Почему ты не съел меня? – спросил бедняк. Волк в ответ:

Мы не каждого пожираем. Бывает, человек только с виду похож на лю¬дей, а душа у него звериная. Ты настоящий человек, таких мы не пожираем. Изумился бедняк.

Но как вы узнаете, что у человека душа звериная, если он по виду ничем от других людей не отличается? – спросил он.

А мы глядим сквозь волоски наших бровей, чтобы узнать правду.

С этими словами волк вырвал у себя из брови один волосок и подарил его бедняку. Взял бедняк волчий волосок, завернул в тряпицу и спрятал за пазухой. «Что ж делать? – думает. – Волки и то не послушались моей просьбы, оставили в живых. Одно осталось: пойду бродить по свету нищим странником».

Как-то раз постучался странник в двери дома: пустите на ночлег. Старик-хозяин с охотой согласился, но вышла его старуха с лицом, переко¬шенным от злости, и отказала в приюте.

Тут вспомнил странник о волчьем волоске, достал его из-за пазухи и поднёс к своему глазу. Вот тебе на! Перед ним – коровья морда. Дал тогда странник волчий волосок старику-хозяину. Поглядел старик и только охнул. Не человек его старуха, а злая бодливая корова! Выходит, правду сказал волк: не все люди – настоящие люди» [5].

Поневоле вспоминается известная латинская поговорка: Homo homini lupus est – «Человек человеку – волк». Видимо, правы были древние, изрекшие это. И в самом деле: если сравнить разные сообщества людей, проживающих на планете Земля (со всеми вытекающими) и вспомнить японскую сказку о волоске из волчьей брови – выходит, что не сообщества это. Стаи. Только совсем не сказочные. Сказочный мир всё же отличается от мира человека, хотя изначально человек не разделял себя и животных на отдельные или враждебные друг другу части природы.

Литература:

1. Афанасьев А.Н., Диво дивное, чудо чудное: Народные русские сказки. / Сост. С. Донская. – М.: Изд-во «Московский рабочий», 1988. – 480 с. – (Однотомники классической литературы). Стр. 25 – 28.
2. Афанасьев А.Н., Поэтические воззрения славян на природу. В трёх томах. Том 1. М.: Изд-во «Современный писатель», 1995. Стр. 377 – 394.
3. Большая советская энциклопедия. Издание третье (в 30 томах). М.: «Советская энциклопедия», 1969 – 1978.
4. Инквизиция – пастыри или волки? История инквизиции.
5. Легенды и сказки Древней Японии / пер. с яп. В. Марковой. – Екатеринбург: У-Фактория, 2007. Стр. 495.
6. Мифологический словарь. М.: «Советская энциклопедия», 1991. Стр. 410 – 411.
7. Пропп В.Я., Исторические корни волшебной сказки. М.: Издательство «Лабиринт», 2009. Стр. 172 – 175.
8. Пропп В.Я., Русская сказка. М.: Издательство «Лабиринт», 2005. Стр. 4 – 5, 26 – 47, 336 – 356.
9. Пронников В.А., Ладанов И.Д., Японцы (этнопсихологические очерки). 3-е изд., испр. и доп. – М.: Издательство «ВиМ», 1996. Стр. 90 – 92.
10. Фрэзер Дж. Дж., Золотая ветвь: Исследование магии и религии. М.: Эксмо, 2006. – 960 с. – (Антология мысли). Стр. 649, 681, 695 – 696.
11. Шпренгер Я., Инститорис Г. Молот ведьм. / Пер. с латинского Н. Цветкова. Предисл. С. Лозинского. Изд. 2-е. М.: Издательство СП «Интербук», 1990. Стр. 64, 140 – 141.